Океан — Леонид Андреев

04.09.2024Рубрика: пьесы и драматургия

ОписаниеХарактеристики

«На океан ложатся мглистые февральские сумерки. Недавно был снег, но растаял, и теплый воздух тяжел и влажен; в глубину материка неслышными толчками гонит его морской юго-западный ветер и на смену приносит свой – душисто-острое сочетание морской соли, безграничной дали, ничем не нарушаемого, свободного и таинственного простора. В той стороне, где должно садиться солнце, происходит бесшумное разрушение неведомого города, неведомой страны: в огне и дыме рушатся здания, пышные дворцы с башнями; целые горы расседаются бесшумно и клонятся медленно, падают долго. Но ни крика, ни стона, ни грохота падения не доносится на землю – чудовищная игра теней совершается бесшумно; и безгласно приемлет ее, отражая слабо, к чему-то готовый, чего-то ждущий великий простор океана…»

ISBN:

Автор:

Леонид Андреев

Правообладатель:

Public Domain

Год выхода:

1911

Возрастное ограничение:

Формат скачивания:

FB2.ZIP, EPUB, TXT.ZIP, RTF.ZIP, A4.PDF, A6.PDF, MOBI.PRC, TXT

Чтец:

Океан Леонид Николаевич Андреев «На океан ложатся мглистые февральские сумерки. Недавно был снег, но растаял, и теплый воздух тяжел и влажен; в глубину материка неслышными толчками гонит его морской юго-западный ветер и на смену приносит свой – душисто-острое сочетание морской соли, безграничной дали, ничем не нарушаемого, свободного и таинственного простора. В той стороне, где должно садиться солнце, происходит бесшумное разрушение неведомого города, неведомой страны: в огне и дыме рушатся здания, пышные дворцы с башнями; целые горы расседаются бесшумно и клонятся медленно, падают долго. Но ни крика, ни стона, ни грохота падения не доносится на землю – чудовищная игра теней совершается бесшумно; и безгласно приемлет ее, отражая слабо, к чему-то готовый, чего-то ждущий великий простор океана…» Леонид Андреев Океан Действие происходит в 1782 году. Картина 1 На океан ложатся мглистые февральские сумерки. Недавно был снег, но растаял, и теплый воздух тяжел и влажен; в глубину материка неслышными толчками гонит его морской юго-западный ветер и на смену приносит свой – душисто-острое сочетание морской соли, безграничной дали, ничем не нарушаемого, свободного и таинственного простора. В той стороне, где должно садиться солнце, происходит бесшумное разрушение неведомого города, неведомой страны: в огне и дыме рушатся здания, пышные дворцы с башнями; целые горы расседаются бесшумно и клонятся медленно, падают долго. Но ни крика, ни стона, ни грохота падения не доносится на землю – чудовищная игра теней совершается бесшумно; и безгласно приемлет ее, отражая слабо, к чему-то готовый, чего-то ждущий великий простор океана. Тишина и в рыбацком поселке. Рыбаки ушли на ловлю, дети спят и только беспокойные женщины, собравшись у домов, разговаривают тихо, медлят отойти ко сну, за которым всегда стоит неизвестность. Свет моря и неба позади домов, и дома и темные крыши их черны и остры, и нет перспективы: и дальние и близкие стоят рядом, как бы входят один в другой, обнимаются крышами и стонами, жмутся друг к другу, охваченные тем же беспокойством вечной неизвестности. Тут же и маленькая церковь, боковая стена ее, сложенная грубо из гранитных необтесанных камней, с глубоким затаившимся окном. Осторожный звук женских голосов, смягченных беспокойством и наступающей ночью. – Сегодня можно спать спокойно. Море тихо, и прибой бьет как часы на колокольне у старого Дана. – Они придут с утренним приливом. Муж сказал, что они придут с утренним приливом. – А может быть с вечерним: лучше думать так, чтобы не ждать напрасно. – Но печь надо топить. – Когда мужчин нет в доме, то не хочется зажигать и огня. Я никогда не зажигаю огня, даже когда не сплю, мне кажется, что огонь приносит бурю. Лучше притаиться и молчать. – И слушать ветер? Нет, это страшно. – А я люблю огонь. Я и спать хотела бы при огне, но муж не позволяет. – Почему не идет старый Дан? Уже пора вызванивать часы. – Сегодня Дан будет играть в церкви: он не терпит тишины, как сегодня. Когда море ревет, Дан прячется и молчит – он боится моря. Но стоит волнам умолкнуть, Дан тихонько выползает и садится за свой орган. Женщины тихо смеются. – Он упрекает море. – Жалуется на него Богу. Он очень хорошо жалуется: хочется плакать, когда он рассказывает Богу о погибших в море. Мариетт, ты видела сегодня Дана? Отчего ты молчишь, Мариетт? Мариетт, приемная дочь аббата, в доме которого живет и старый Дан, органист. Задумавшись глубоко, Мариетт не слышит вопроса. – Мариетт, ты слышишь? Анна спрашивает тебя, видела ты сегодня Дана? – Да, кажется. Не помню. Он в своей комнате. Он не любит уходит из комнаты, когда отец уезжает на рыбную ловлю. – Дан любит городских священников. Он никак не может привыкнуть к тому, что священник ловит рыбу, как простой рыбак и уходит в море с нашими мужьями. – Он просто боится моря. – Как хотите, но, по моему мнению, у нас – самый лучший в мире священник. – Это правда. Я его боюсь, но люблю, как отца. – Прости меня Бог, но я гордилась бы и радовалась постоянно, если бы была его приемной дочерью. Слышишь, Мариетт? Женщины тихо и ласково смеются. – Ты слышишь, Мариетт? Мариетт отвечает: – Слышу. Но разве вам не надоело смеяться все над одним и тем же? Да, я его родная дочь – неужели это так смешно, что вы будете смеяться всю жизнь! Женщины смущенно оправдываются. – Но он сам смеется над этим. – Аббат любит пошутить. Он так смешно говорит: моя приемная дочь, а потом бьет кулаком и кричит: родная, а не приемная. Пусть хоть лопнет папа от злости; а она моя родная дочь. Мариетт. Я никогда не знала моей матери, но ей было бы неприятен этот смех. Я чувствую это. Женщины замолкают. Равномерно и глухо с правильностью большого маятника, ударяющего о берега, бухает прибой. Все еще падает на небе неведомый город, объятый огнем и дымом, и все не может упасть; и ожидает море. Мариетт поднимает опущенную голову. – Ты что хочешь сказать, Мариетт? – А тот не проходил? – спрашивает Мариетт тихо. Женщина пугливо говорит. – Тише! Зачем вы говорите о нем, я его боюсь. – Нет, не проходил. – Прошел. Я видела из окна, как он проходил. – Ты ошиблась, это был кто-нибудь другой. – Кому здесь быть другому? И разве можно ошибиться, если хоть раз увидишь, как он шагает. Других таких шагов нет ни у кого. – Так ходят морские офицеры, англичане. – Нет, разве я не видала в городе морских офицеров? Они ступают твердо, но открыто, им может поверить и девушка. – Ой, смотри! Боязливый и осторожный смех. – Нет, не смейтесь. Он идет и не смотрит под ноги, он ставит ногу так, будто сама земля должна бережно принять ее и поставить. А если камень? – у нас много камней. – При ветре он не сгибается и не прячет головы. – Ну, да. Ну, да. Он не прячет головы. – Правда ли, что он красив? Кто видел его близко? Мариетт. Я. – Нет, нет, не говорите о нем, я всю ночь не усну. С тех пор, как они поселились на горе, в проклятом замке, я не знаю покоя, я умираю от страха. Да и вы также, сознайтесь. – Ну, не все. – Зачем они пришли сюда? Их двое – что им делать в нашей бедной стране, где только камни да море? – Они пьют джин. Матрос каждое утро приходит за джином. – Это просто пьяницы, которые не хотят, чтобы им мешали пить. Когда матрос проходит по улице, за ним остается такой запах, как будто пронесли открытую бутылку с ромом. – Но разве это дело – пить джин? Я их боюсь. Где тот корабль, который привез их? Они явились с моря. Мариетт. Я видела корабль. Женщины изумленно расспрашивают ее. – Ты? Отчего же ты ничего не говорила нам? Расскажи, что ты знаешь. Мариетт молчит. Вдруг одна из женщин испуганно вскрикивает: – Ай, смотрите! У них зажегся огонь. В замке огонь! Налево, в полумиле от поселка, вспыхнул слабый огонь, красный уголек в синеве сумерек и дали. Там на высокой скале обрывающейся к морю, стоит древний замок, жуткое наследие седой и таинственной старины. Давно разрушенный, давно мертвый, он сливается со скалою, продолжает и обманчиво заканчивает ее зубчато-ломанной линией своих бойниц, провалившихся крыш, полуосыпавшихся башен. Сейчас и скалы, и замок одеты дымчатой пеленой сумерек и дали, воздушны, лишены тяжести и почти также призрачны, как те чудовищные громады зданий, что громоздятся и распадаются бесшумно в высоком небе. Но те падают, а этот стоит, и в сплошной синеве его закраснелся живой огонь – на него так же странно и жутко смотреть, как если бы в облаках зажгла огонь человеческая рука. Повернув головы, испуганно смотрят женщины. – Вы видите? – говорит одна. – Это еще хуже, чем огонь на кладбище. Кому нужен свет среди гробов? Мариетт. Становится холодно к ночи, и матрос бросил сучьев в камин, вот и все. По крайней мере, я так думаю. – А я так думаю, что аббат давно должен был пойти туда с кропилом. – Или с жандармами! Если это не сам дьявол, то наверно один из помощников его. – Нельзя спокойно жить с таким соседством. – Страшно за детей. – А за душу? Две пожилые женщины поднимаются молча и уходят. Встает и третья, старуха: – Нужно спросить у аббата: не грех ли еще и смотреть на такой огонь? Уходит. Все больше дыму в небе, и все меньше огня, и уже близок к своему темному концу неведомый город; сильнее и крепче пахнет море. С земли идет ночь. Повернув головы, женщины смотрят вслед ушедшей; и снова поворачиваются к огню. Мариетт, заступаясь за кого-то, говорит тихо: – В огне не может быть плохого. Огонь в свечах, что перед Господом. – Огонь и в аду перед Сатаной, – сердито шамкает вторая старуха и уходит. Теперь осталось четверо и все молодые, все девушки. – Я боюсь, – говорит одна, прижимаясь к подруге. Кончается на небе бесшумный и холодный пожар, разрушен город, разрушена неведомая страна. Уже нет ни стен, ни падающих башен, – груда синевато-бледных исполинских тел безмолвно падает в бездну океана и ночи. Трепетными очами взглянула на землю молоденькая звёздочка; возле замка захотелось ей появиться из облаков и от невинного соседства темнее стал тяжелый замок, краснее и сумрачнее огонь в его окне. – Прощай, Мариетт, – прощается девушка, та, что сидела одна и уходит. – Пойдем и мы, становится холодно, – говорят те две и встают. – Прощай, Мариетт. – Прощайте. – Отчего ты одна, Мариетт? Отчего днем и ночью и в будни, и в веселый праздник ты одна, Мариетт? Ты любишь думать о своем женихе? – Да, люблю. Люблю думать о Филиппе. Девушка смеется. – А видеть его не хочешь? Когда он уходит в море, ты часами смотришь на море; возвращается он – и тебя нет. Куда ты прячешься? – Я люблю думать о Филиппе. – Как слепой бродит он среди домов и все зовет: Мариетт! Мариетт! Вы не видали Мариетт? Уходят, смеясь и повторяя: – Прощай, Мариетт… Вы не видали Мариетт?.. Мариетт… Девушка одна. Смотрит на огонь в замке. Прислушивается к тихим и нерешительным шагам. Из-за церкви справа выходит старый Дан, невысокий, сухой, кашляющий старик с бритым лицом. От нерешительности ли или оттого, что слаб глазами, идет он неуверенно, к земле прикасается осторожно и с некоторым страхом. – Ого! Ого! – Это ты, Дан? – Я. – Море тихо, Дан. Ты будешь сегодня играть? – Ого! Семь раз я ударю в колокол. Семь раз я ударю и отошлю Богу семь Его святых часов. Берет веревку от колокола и отбивает часы – семь звонких и долгих ударов. Ветер играет с ними: роняет на землю, но, не дав коснуться, подхватывает нежно, покачивает тихо и с легким присвистом уносит в глубину темнеющей земли. – Ох, нет! – бормочет Дан. – Плохие часы, они падают на землю. Это не его Святые часы и Он отдает их назад. Ой, идет буря! Господи, сжалься над погибающими в море. Бормочет, кашляет. – Дан, сегодня я опять видела корабль. Ты слышишь, Дан? – Много кораблей уходит в море. – Но этот на черных парусах. Он опять шел на солнце. – Много кораблей уходит в море. Послушай, Мариетт: был один умный царь – ой, какой умный! – и он приказал высечь море цепями. Ого! – Я знаю, Дан. Ты говорил. – Ого, цепями! Но он не догадался окрестить океан – зачем он не догадался, Мариетт? Ах, зачем он не догадался. Теперь нет таких царей. – Что же тогда было бы, Дан? – Ого! Шепчет тихо: – Уже окрещены все реки и ручьи и даже многих стоячих болот коснулся крест Господень, и только он остался – скверная соленая, глубокая лужа. – Зачем ты его бранишь, он не любит этого, – упрекает Мариетт. – Ого! Пусть не любит, я его не боюсь. Он думает, что он тоже орган и музыка Богу, это он – скверная, свистящая бешеная лужа! Соленый плевок Сатаны. Тьфу! Тьфу! Тьфу! Идет к входным дверям церкви, сердито крякая, грозясь и словно торжествуя какую-то победу: – Ого! Ого! – Дан! – Иди домой. – Дан! Отчего ты не зажигаешь огня, когда играешь? Дан, я не люблю моего жениха. Ты слышишь, Дан? Дан неохотно поворачивает голову. – Я уже давно слышу это, Мариетт. Скажи отцу. – Где моя мать, Дан? – Ого! Опять ты бесишься, Мариетт? Ты слишком много смотришь на море – да. Вот я скажу, скажу отцу, да. Скрывается в церкви, откуда вскоре доносятся звуки органа; слабые в первых протяжных, тяжело задумчивых аккордах, они быстро крепнут. И страстной тоскою своих человеческих напевов уже борются они с глухой и сумрачной тоской неутомимого прибоя. Как чайки в бурю рыскают звуки между высоких валов и выше подняться не могут на крыльях отягченных; держит их вечный и грозный океан в плену своих диких и извечных чар. Но поднялись они – и уже глуше шумит опустившийся океан; еще выше – и уже бессильно колышется внизу тяжелая, почти безгласная громада; звучат иные голоса в просторе светозарных далей. Одна тоска у дня, другая тоска у ночи – и вечным рабом вдруг кажется гордый, вечно мятущийся, черный океан. Прижавшись щекою к холодному камню стены, слушает одинокая Мариетт и примиряется с чем – то, тоскуя все тише. Но вот звучат по дороге твердые и упорные шаги, скрежещет мелкий камень под крепкою стопою – и из-за церкви выходит он. Идет он медленно и строго, как те, кто не даром шатается по земле и знает оба ее конца: шляпу держит в руках, думает о чем-то, глядя перед собою. На широких плечах круглая, крепкая голова, с короткими волосами; темный профиль суров и повелительно-надменен; – и хотя одет человек в полувоенную одежду, но не подчиняет тело дисциплине одежды, а владеет ею как свободный. Складки ложатся покорно, не смеют иначе – согнет их, где надо, спокойно-сильное тело. Приветствует его Мариетт: – Добрый вечер. Он, уже отошедший далеко, останавливается и медленно поворачивает голову. Выжидательно молчит, точно жалея расстаться с безмолвием. – Это мне сказано: добрый вечер? – спрашивает наконец. – Да, это вам. Добрый вечер. Он молча смотрит. – Ну, добрый вечер. Меня первый раз приветствуют в этой стране, и я удивился, услыхав твой голос. Подойди ближе. Отчего ты не спишь, когда все спят? Ты кто? – Я дочь здешнего аббата. Он засмеялся: – Разве у попов бывают дети? Или в вашей стране особенные попы? – Да, особенные. – Теперь я вспоминаю: Хорре что-то рассказывал мне про здешнего попа. – Кто этот Хорре? – Мой матрос. Ну, тот, что покупает у вас джин… Он снова несколько неожиданно засмеялся и продолжал: – Да, он рассказывал что-то. Это твой отец проклял папу и назвал свою церковь свободной? – Да. – И сам сочиняет молитвы? И сам с рыбаками ходит в море? И своими руками наказывает тех, кто его не слушается? – Да. Я его дочь. Меня зовут Мариетт. А как зовут вас? – У меня много имен. Какое же тебе назвать? – То, которым вас крестили. – А почему ты думаешь, что меня крестили? – Тогда то, которым называла вас мать. – А почему ты думаешь, что у меня была мать? Я не знаю своей матери. Мариетт говорит тихо: – Я также не знаю своей матери. Оба молчат и дружелюбно рассматривают друг друга. – Так вот как! – говорит он. – Ты тоже не знаешь матери. Ну, что же! зови меня тогда Хаггарт. – Хаггарт? – Да. Тебе нравится имя? Я его сам придумал: Хаггарт. Жаль, что тебя уже назвали, я бы придумал тебе хорошенькое имя. Вдруг он хмурится: – Скажи, Мариетт, отчего ваша страна так печальна? Я хожу по вашим тропинкам и только камешки скрежещут под ногою. А по сторонам стоят большие камни. – Это по дороге к замку, у нас туда никто не ходит. Правда, что эти камни останавливают прохожих вопросом: кто идет? – Нет, они немые. Отчего твоя страна так печальна? Уже неделя, как я не вижу своей тени – это невозможно! – я не вижу своей тени. – Нет, наша страна очень весела и радостна. Сейчас еще зима, а вот придет весна и с нею вернется солнце. Ты его увидишь, Хаггарт. Он говорит с пренебрежением: – И вы сидите и ждете спокойно пока оно придет? Хорошие же вы люди. Ах, если бы у меня был корабль! – Что же тогда? Он хмуро смотрит и недоверчиво качает головой. – Ты слишком любопытна, девочка. Тебя кто-нибудь подослал? – Нет. Зачем же вам нужен корабль? Хаггарт добродушно и насмешливо смеется: – Она спрашивает, зачем человеку корабль? Хорошие же вы люди: не знают, зачем человеку корабль, – и вдруг говорит серьезно: если бы у меня был корабль, я погнался бы за солнцем. И сколько бы не ставило оно своих золотых парусов, я нагнал бы его на моих черных. И заставил бы нарисовать на палубе мою тень. И стал бы на нее ногою – вот так! Твердо пристукнул он ногою. Мариетт осторожно спрашивает: – Вы сказали – на черных парусах? – Это я так сказал. Зачем ты все спрашиваешь? У меня нет корабля, ты знаешь. Прощай. Надевает шляпу, но не уходит. Мариетт молчит, и он говорит совсем сердито: – Тебе, может быть, нравится и это, что играет ваш старый Дан, старый глупец? – Вы знаете, как его зовут? – Мне Хорре сказал. А мне не нравится, нет, нет. Приведи сюда хорошую честную собаку, или зверя и он завоет. Ты скажешь, он не знает музыки – нет, он знает, но он не выносит лжи. Вот музыка, слушай! Берет Мариетт за руку и грубо поворачивает ее лицом к океану. – Слышишь? Вот музыка. Твой Дан обворовал море и ветер – нет, он хуже чем вор – он обманщик! Его нужно бы повесить на рее, твоего Дана! Прощай. Идет, но, сделав два шага, оборачивается. – Прощай, я тебе сказал. Иди домой. Пусть этот дурак играет один. Ну – иди. Мариетт молчит, не двигаясь. Хаггарт смеется: – Ты не боишься ли, что я забыл твое имя? Нет, я запомнил, тебя зовут Мариетт. Иди, Мариетт. Она говорит тихо: – Я видела ваш корабль. Хаггарт быстро подходит и наклоняется к ней; лицо его страшно. – Это неправда. Когда? – Вчера вечером. – Это неправда! Куда он шел? – На солнце. – Вчера вечером я был пьян и спал. Но это неправда. Я ни разу не видел – ты испытываешь меня. Смотри! – Мне сказать вам, если я еще раз увижу? – Как же ты можешь сказать? – Я приду к вам на гору. Хаггарт внимательно смотрит на нее. – Если только ты не лжешь. Какие люди в вашей стране, лживые или нет? В тех странах, какие я знаю, все люди лживые. Другие видели корабль? – Не знаю. Я одна была на берегу. Теперь я вижу, что это не ваш корабль: вы ему не рады. Хаггарт молчит, точно забыв о ее присутствии. – У вас красивое платье. Вы молчите? Я к вам приду. Хаггарт молчит. Суров и дико сумрачен темный профиль: и глухим молчанием, безмолвием долгих часов, быть может, дней, быть может, всей жизни исполнено каждое движение его сильного тела, каждая складка одежды. – Ваш матрос не убьет меня? – Вы молчите? – У меня есть жених, его зовут Филипп, но я его не люблю. – Вы теперь как тот камень, который стоит по дороге к замку. Хаггарт молча поворачивается и идет. – Я тоже помню как вас зовут. Вас зовут Хаггарт. Он уходит. – Хаггарт! – зовет Мариетт, но уже скрылся он за домами и только скрежет рассыпающихся камешков замирает в туманном воздухе. Снова играет отдыхавший Дан; рассказывает Богу о погибших в море. Крепнет ночь. Уже не видно ни скалы, ни замка и только огонь в окне краснеет ярче. Об иных жизнях повествует глухо бухающий, неустанный прибой. Картина 2 Сильный ветер надувает обрывок паруса, которым завешено большое разверстое окно. Парус мал, не закрывает всего окна, и в зияющее отверстие дышит ненастьем темная ночь. Дождя нет, но теплый ветер, насыщенный морем, тяжел и влажен. Тут, в башне, живут Хаггарт и матрос его Хорре. Оба они спят тяжелым хмельным сном; на столе и в углах пустые бутылки, остатки еды; единственный табурет опрокинут и лежит на боку. Перед вечером матрос вставал, зажег большую плошку, и еще что-то хотел сделать, но свежий хмель одолел его и он снова уснул на своей жиденькой подстилке из соломы и морских трав. Колеблемый ветром, свет плошки желтыми тревожными пятнами мечется по неровным исщербленным стенам и пропадает в черном отверстии двери, ведущей в другие помещения замка. Хаггарт лежит на спине, и по его круглому и сильному лбу бегают бесшумно те же тревожные желтые блики, подбираются к сомкнутым глазам, к прямому, резко очерченному носу – и, заметавшись, убегают на стену. Дыхание спящего глубоко и неровно; минутами поднимется тяжелая, словно чужая, рука, сделает несколько неясных, незаконченных движений и бессильно упадет на грудь. Под окном грохочет и ревет бурун, разбиваясь о скалы – уже вторые сутки на океане буря. Дряхлая башня вздрагивает от неистовых ударов волн и отвечает буре шорохом осыпающейся штукатурки, постукиванием мелких обрывающихся камешков, шепотом и вздохами заблудившегося в переходах ветра. Шепчет и бормочет, как старуха. Матросу становится холодно на каменном полу, по которому ветер разливается, как вода; он ворочается, поджимает под себя ноги, втягивает голову в плечи, ищет рукой воображаемую одежду, но все не может проснуться, – тяжел и силен двухдневный хмель. Но вот взвизгнул ветер сильные, что-то ухнуло – быть может, завалилась в море часть разрушенной стены, отчаянные заметались тревожные желтые пятна на кривой стене, – и Хорре проснулся. Сел на подстилке, оглядывается, но ничего не понимает. Ветер свистит, как разбойник, сзывающий других разбойников, и всю ночь заселяет тревожными призраками. Кажется, что море полно погибающих кораблей, людей, которые утопают, и отчаянно борются со смертью. Слышны голоса. Где-то тут близко кричат, бранятся, хохочут и поют, как сумасшедшие, разговаривают деловито и быстро – вот-вот увидишь искаженное ужасом или смехом незнакомое человеческое лицо или судорожно скрюченные пальцы. Но хорошо пахнет морем и это, вместе с холодом, приводит Хорре в себя. – Нони! – зовет он хрипло, но Хаггарт не слышит; и, подумав, зовет снова. – Капитан! Нони! Вставай! Но не отвечает Хаггарт, и матрос бормочет: – Нони пьян и спит. Ну, и пусть спит. Ух, какая холодная ночь, в ней нет тепла даже настолько, чтобы согреть нос. Мне холодно! Мне холодно и скучно, Нони, я не могу так пить, хотя я пьяница и это всем известно. Но одно дело пить, другое дело утопать в джине, это совсем другое дело, Нони: становишься утопленником, просто мертвецом. Мне стыдно за тебя, Нони. Вот я выпью сейчас и… Встает, шатаясь, находит непочатую бутылку и пьет. – Хороший ветер. Они называют это бурей – ты слышишь, Нони? Они называют это бурей. А как же они назовут бурю? Снова пьет. – Хороший ветер! Подходит к окну и, отстранив край паруса, смотрит. – Ни одного огня ни в море, ни в поселке: спрятались и спят, ждут, пока пройдет буря. Брр, холодно. А я бы их всех выгнал в море, это подло ходить в море только в тихую погоду. Это значит надувать море. Я морской разбойник, это правда, меня зовут Хорре и меня давно нужно повесить на рее, и это правда, но я никогда не позволю себе такой мерзости: надувать море. Зачем ты привел меня в эту дыру, Нони? Собирает хворост и бросает в камин. – Я тебя люблю, Нони. Вот я зажгу огонь, чтобы согреть твои ноги, я ведь был твоей нянькой, Нони – но ты с ума сошел, это правда. Я умный человек, но я ничего не понимаю в твоих поступках. Зачем ты бросил корабль? Тебя повесят, Нони, тебя повесят, и я буду болтаться рядом с тобою. Ты с ума сошел, это правда! Разжигает огонь, потом приготовляет еду и питье. – Ты что скажешь, когда проснешься? «Огонь». А я отвечу: «есть». Потом ты скажешь: «пить». А я отвечу: «есть». А потом ты опять напьешься и я напьюсь с тобою, и ты будешь городить чепуху – до каких же пор будет это продолжаться? Два месяца мы так живем, а может быть два года, двадцать лет – я утопаю в джине, я ничего не понимаю в твоих поступках, Нони. Пьет. – Или я сошел с ума от джина, или поблизости погибает корабль. Как они кричат! Смотрит в окно. – Нет, пусто. Это ветер скучает и играет сам с собою. Он много видел крушений и теперь сочиняет: сам кричит, сам бранится и плачет, и сам же хохочет, плут! Но если ты думаешь, что эти лохмотья, которыми я завесил окно, парус, а эта развалина трехмачтовый бриг – то ты дурак! Мы никуда не идем! Мы стоим на мертвом якоре, слышишь? Осторожно расталкивает спящего. – Вставай, Нони. Мне скучно. Если пить, так вместе – мне скучно, Нони! Хаггарт просыпается, потягивается и говорит, еще не открывая глаза. – Огонь. – Есть. – Пить. – Есть! Хороший ветер, Нони. Я смотрел в окно и море плеснуло мне в глаза. Сейчас прилив и брызги летят до башни. Мне скучно, Нони, я хочу с тобой говорить. Не сердись! – Холодно. – Сейчас разгорится огонь. Я не понимаю твоих поступков. Ты не сердись, Нони, но я не понимаю твоих поступков! Я боюсь, что ты сошел с ума. – Ты уже пил? – Пил. – Дай сюда. Пьет прямо из горлышка, лежа и блуждая взорами по кривым, исщербленным стенам, теперь озаренным в каждом выступе и каждой трещине ярким огнем камина. Еще не совсем уверен, что проснулся, и что все это – не сон. При сильных порывах ветра пламя выбрасывает из камина, и тогда вся башня точно пляшет – тают и убегают в разверстую дверь последние тени. – Не сразу, Нони! Не сразу! – говорит матрос и осторожно отбирает бутылку. Хаггарт садится и обеими руками сжимает голову. – Болит. Что это за крик: разбился корабль? – Нет, Нони. Это ветер плутует. – Хорре! – Капитан. – Дай бутылку. Отпивает немного и ставит на стол. Потом ходит по комнате, расправляя плечи и грудь, и заглядывает в окно. Хорре смотрит через плечо и подсказывает: – Ни одного огня. Темно и пусто. Кому нужно было погибнуть, тот уже погиб, а осторожные трусы сидят на твердой земле. Хаггарт оборачивается и говорит, вытирая лицо. – Когда я бываю пьян, я слышу голоса и пение. С тобою не бывает этого, Хорре? Кто это поет сейчас? – Ветер поет, Нони, только ветер. – Нет, а еще? Как будто поет человек, женщина поет, а другие смеются и что-то кричат. И это только ветер? – Только ветер. – Зачем же он обманывает меня? – говорит Хаггарт надменно. – Ему скучно, Нони, как и мне, и он смеется над людьми. Разве ты слыхал когда-нибудь в открытом море, чтобы он так лгал и издевался? Там он говорит правду, а здесь – здесь он пугает береговых и издевается над ними. Он не любит трусов, ты знаешь. Хаггарт говорит угрюмо: – Я слышал недавно, как играл в церкви их органист. Он лжет. – Они все лжецы. – Нет! – кричит гневно Хаггарт. – Не все. И там есть говорящие правду. Я обрежу тебе уши, если ты будешь клеветать на честных людей! Слышишь? – Есть. Молчат и слушают дикую музыку моря. С ума сошел ветер, это видно. Взял в охапку множество инструментов, из которых люди извлекают свою музыку: арф, свирелей, драгоценнейших скрипок, тяжелых барабанов и медных труб – и с размаху вместе с волной разбил об острые камни. Разбил и захохотал: только так понимал он музыку – каждый раз в смерти инструмента, каждый раз в разрыве струн, звенящей меди. Так понимал он музыку, сумасшедший музыкант! Хаггарт глубоко вздыхает и с некоторым изумлением, как человек проснувшийся, оглядывается по сторонам. Коротко приказывает. – Дай трубку. – Есть. Оба закуривают. – Не сердись, Нони, – говорит матрос. – Ты стал такой сердитый, к тебе нельзя приступиться. Можно мне потолковать с тобой? – И там есть говорящие правду, – говорит Хаггарт, угрюмо выпуская клубы дыма. – Как тебе сказать, Нони? – отвечает матрос осторожно, но упрямо. – Нет там правдивых людей. Это с тех пор, как случился потоп: тогда все честные люди ушли в море, а на твердой земле остались одни трусы и лжецы. Хаггарт минуту молчит, потом вынимает трубку изо рта и весело смеется: – Это ты сам придумал? – Я так думаю, – скромно говорит Хорре. – Ловко! И стоило для этого учить тебя священной истории. Тебя поп учил? – Да. В каторжной тюрьме. Тогда я был невинен, как голубица. Это тоже из священной истории, Нони: там всегда так говорится. – Он был глуп! Тебя надо было не учить, а тогда же повесить, – говорит Хаггарт и добавляет угрюмо: – не говори глупостей, матрос. И подай мне бутылку. Пьют. Хорре топает ногой по каменному полу и спрашивает: – Тебе нравится эта неподвижная штука? – Я хотел бы, чтобы подо мною плясала палуба. – Нони! – кричит матрос восторженно. – Нони! вот я слышу настоящее слово! Уйдем же отсюда. Я не могу так существовать, я утопаю в джине, я ничего не понимаю в твоих поступках, Нони! Ты с ума сошел. Откройся мне, мальчик. Я был твоей нянькой, я с пальца кормил тебя, Нони, когда твой отец привез тебя на борт. Помню, как горел тогда город, а мы уходили в море, и я не знал, что с тобою делать: ты визжал как поросенок в камбузе. Я даже хотел бросить тебя за борт, так ты мне надоел тогда. Ах, Нони, это все так чувствительно, что я не могу вспоминать. Я должен выпить. Выпей и ты, мальчик, но только не сразу, не сразу! Пьют. Хаггарт тяжело и длительно шагает, как человек, запертый в темнице, но не желающий убежать. – Тоска! – говорит он, не глядя на Хорре. Тот с видом понимания утвердительно кивает головой. – Тоска, понимаю. С тех пор?.. – С тех пор. – С тех пор, как мы утопили тех? Они очень кричали. Хаггарт. Я не слыхал их крика. Но вот это я слышал: в груди у меня оборвалось что-то, Хорре. Всегда тоска, везде тоска! Пить! Пьет. – Тот, который плакал – уж не боюсь ли я его, Хорре? Вот было бы хорошо! У него текли слезы и он плакал, как несчастный. Зачем он делал это? Может быть, он из такой страны, где никогда не слыхали о смерти, как ты думаешь, матросик? Хорре. Я его не помню, Нони. Ты так много говоришь о нем, а я не помню. Хаггарт. Он был глупец. Себе он испортил смерть, а мне испортил жизнь. Я его проклинаю, Хорре. Пусть он будет проклят. Но только это ничего не значит, Хорре – нет! Молчание. Хорре. Хороший джин на этом берегу. Оно наладится, Нони, пройдет полегоньку. Уж если ты проклял, так ему нет никакой задержки: пройдет в ад, как устрица. Хаггарт качает головою: – Нет, Хорре, нет! Тоска. Ах, матрос, зачем я остановился тут, где я слышу море? Уйти бы мне туда, в глубину земли, где совсем не знают моря, где никогда о нем не слыхали на тысячу миль, на пять тысяч миль! – Такой земли нет. – Есть, Хорре. Давай пить и смеяться, Хорре. Этот органист лжет. Спой ты мне, Хорре, ты поешь хорошо. В твоем хриплом голосе я слышу скрипение снастей, твой припев – как разорванный бурею парус. Пой, матросик. Хорре мрачно качает головой. – Нет, я не буду петь. – Тогда я заставлю тебя молиться, как тех! – И молиться ты меня не заставишь. Ты капитан, и ты можешь убить меня, и вот тебе твой пистолет. Он заряжен, Нони. А теперь я буду говорить правду. Капитан! От лица всего экипажа с вами говорит Хорре, боцман. Хаггарт говорит: – Оставь это представление, Хорре. Тут нет никакого экипажа. Мы двое. Выпей лучше. Пьет. – Но он тебя ждет, ты это знаешь. Капитан, вы намерены вернуться на корабль и снова принять командование? – Нет. – Капитан, вы не намерены ли пойти к тем береговым и жить с ними? – Нет. – Я не понимаю твоих поступков, Нони. Что же вы намерены делать, капитан? Хаггарт молча пьет. – Не сразу, Нони, не сразу. Вы намерены, капитан, торчать в этой дыре, пока придут полицейские собаки из города и потом нас повесят, даже не на рее, а просто на ихнем дурацком дереве? – Да. Ветер крепчает. Ты слышишь, Хорре, ветер крепчает? – А золото, которое мы зарыли тут? – показывает пальцем вниз. – Золото? Возьми его и иди с ним куда хочешь. Матрос говорит гневно: – Ты плохой человек, Нони. Ты только что ступил на землю и уже у тебя мысли предателя. Вот что делает земля! – Молчи, Хорре. Я слушаю. Это наши матросы поют, ты слышишь? Нет, это вино бьет мне в голову. Я скоро буду пьян. Дай бутылку. – Не пойдешь ли ты к попу? Он отпустит тебе грехи. – Молчать! – ревет Хаггарт и хватается за пистолет. Молчание. Буря крепнет. Хаггарт возбужденно шагает, натыкаясь на стены. Отрывисто бормочет что-то. Вдруг хватает парус и яростно срывает его, впуская соленый ветер. Плошка почти гаснет и пламя в камине мечется дико – как Хаггарт. – Зачем ты запер ветер? Теперь так, теперь хорошо – иди сюда. – Ты был грозою морей! – говорит матрос. – Да. Я был грозою морей. – Ты был грозою берегов! Твое славное имя гремело, как прибой, по всем побережьям, где живут только люди. Они видели тебя во сне. Когда они думали об океане, они думали о тебе. Когда они слышали бурю, они слышали тебя, Нони! – Я жег их города. Подо мною колышется палуба, Хорре. Подо мною колышется палуба! Радостно смеется, безумно. – Ты топил их корабли. Ты пустил на дно англичанина, который гнался за тобой. – У него на десять пушек было больше, чем у меня. – И ты зажег и потопил его. Помнишь, Нони, как смеялся тогда ветер? Ночь была черна как сегодня, а ты сделал из нее день, Нони. Нас качало огненное море. Хаггарт стоит бледный, с закрытыми глазами. И вдруг кричит повелительно: – Боцман! – Есть, – вскакивает Хорре. – Свисти всех наверх. – Есть. Резкий боцманской свисток острыми лучами пронизывает ночь. Все оживает и становится похоже на палубу корабля. Волны кричат человеческими голосами; и в полузабытьи, страстный и гневный, командует Хаггарт. – На ванты! – Взять лиселя. – Носовые готовься! – Цель в снасти, я не хочу топить его сразу. Направо руля, ложись на бейдевинд. Вторые готовься… А, огонь! А, ты уже горишь! На абордаж! Готовь крючья. И безумно мечется Хорре, выполняя безумные приказания. – Есть. Есть. – Смелее, дети. Не бойтесь слезть! Эй, кто плачет там? Не смей же плакат, когда умираешь, я на огне высушу твои подлые глаза. Огонь! Везде огонь, Хорре-матрос! Я умираю. Они влили мне в грудь расплавленную смолу. Ой, жжет! – Не плошай, Нони. Не плошай! Вспомни отца. Бей их в лоб, Нони! – Я не могу, Хорре. Силы оставили меня. Где моя сила? – Бей их в лоб, Нони. Бей их в лоб! – Возьми нож, Хорре, и вырежь мне сердце. Корабля нет, Хорре, – нет ничего. Вырежь мне сердце, товарищ, предателя выбрось из моей груди. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/leonid-andreev/okean/) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.